Ladislav Klima
Der Gang der blinden Schlange zur Wahrheit
Благодарим профессора Йозефа Зумра за предоставление рукописи, по которой был выполнен перевод этой книги
Nakladatelstvi dekuje za odbornou pomoc panu PhDr. Josefu Zumrovi.

Осенью 1917 года, когда на холмах и равнинах мировой битвы решалась судьба Европы, а профессор Масарик призывал чехословацких легионеров на бой против великогерманской теократии, чешский философ Ладислав Клима, несколько лет проведший в нищете, получил работу управляющего пражской фабрикой под гордым названием Tabak-Erzatz-Manufaktnr.
По счастливому стечению обстоятельств, владельцем фабрики по производству курева из листьев клубники и бука был его друг и единомышленник, подданный Германского рейха Франц Бёлер - профессией химик, душой поэт.
Итогом непродолжительного, но плодотворного сотрудничества стали не только полное разорение фабрики (производство «принесло где-то 500 крейцеров, сожравши при этом 20000» - признается Клима в «Собственном жизнеописании») и батареи опустошенных бутылок спиртного, но и феерический роман «Путешествие слепого Змея за правдой», сочинению которого компаньоны посвящали свободные минугы.
Для Ладислава Климы - мыслителя, отринувшего всю чешскую философскую традицию, - не был помехой культурный «апартеид», отделявший друг от друга пражских чешских и немецкоязычных авторов начала XX века. Язык Гёте и Ницше, которым Клима владел блестяще, в разгар мировой войны как нельзя лучше подходил для документации милитаристских идей муравьиного короля и философских измышлений слепого Змея - и Клима создал свою сагу по-немецки. Справедливости ради отметим, что несколько абзацев в тексте (как и неустановленное число идей и сюжетных ходов) принадлежат Ііелеру. Однако нет сомнений, что ведущим духом повествования был Клима: и в немецкоязычном произведении он остается верен главным особенностям своей поэтики, полвека спустя вдохновившей целое поколение чешского литературного андеграунда.
К моменту написания «Змея» основной корпус литературных текстов Климы был уже создан - по большей части в 1906-1909 гг. Сага о трудных поисках слепого Змея, таким образом - в каком-то смысле и «итоговая» книга Климы: в ней, пусть и в гротескно-преображенном виде, слышны ОТГОЛОСКИ мотивов, занимавших автора прежде. Клима вновь предстает прежде всего как философ и «использует каждый случай продемонстрировать обрывки своих миропредставлений», выводя в «Змее» свои идеи об абсурдной смехотворности видимого мира на новый уровень - используя самоиронию. Будучи органической частью авторской философии, черный юмор превращается из литературного приема в бытийную основу текста: в чешской литературе нет недостатка на мастеров создать смешное из безобразного (вспомним того же Гашека), но по степени умения создать гротеск par excellence Климе, пожалуй, равных нет. А учитывая историю работы над романом, можно предположить, что мало кто из авторов мировой литературы получал от создания текста такое физическое удовольствие, как Клима с Бёлером.
Исследователь творчества Климы Йозеф Зумр говорит о возможности «постмодернистской» интерпретации романа - не только по отношению к его структуре и композиции («этот роман от начала до конца только дразнится»), но и к глубинной идее недостижимости, абсурдности и множественности «правды». Но можно прочесть «Змея» и как блестящую политическую сатиру - и даже как антиутопию. Борьба за власть в «дражайшей, беднейшей, прекрасной, священной» Вшивляндии, приобретшая весьма кровавый характер (трупов в романе поболе, чем в среднестатистическом боевике), завершается тоталитарным манифестом муравьиного короля - и все это столь живо и реалистично, что трудно удержаться от искушения порассуждать об «актуальности» этой муравьино-человеческой комедии. Нехитрый вроде бы прием описания «жизни насекомых» бьет здесь точно в цель: если спроецировать планетарную борьбу «Скотиний» и «іупляндий» на театры военных действий уже не «муравейства», а человечества, - становится даже жутко.
История публикации «Змея» сложна, как и его пугь за правдой, и необычна даже для книг Климы, только явное меньшинство которых было напечатано при жизни автора. Долгое время считалось, что соавторы создали лишь одну главу - первую, которая и была опубликована в чешском переводе в 1948 году, и заново - в культовом климовском сборнике времен чешской «оттепели» «Секунды вечности» (1967). Перевод делался с машинописной копии, найденной в архиве Климы. Однако в 1990-е, при работе над изданием полного собрания сочинений писателя, чудом была обнаружена рукопись - на листах бумаги с фирменным штампом фабрики - состоящая из 5 глав и написанного Климой фрагмента вероятного продолжения романа. Первый полный чешский перевод увидел свет только в 2002 году - и теперь за ним следует перевод русский.
Александр Бобраков-Тимошкин

ГЛАВА ПЕРВАЯ
В пустынном небе сияет, словно свинцовая монета, разъярённое солнце и освещает прерию у реки Замбези. Прерию пересекает узкая тропка, по которой марширует вооружённая до зубов армия чёрных муравьев.
Вдруг первые ряды сбиваются, раздаётся испуганный крик, и вот уже вся армия отступает в полном смятении.
-	Стоять, стоять! - ревёт фельдмаршал, боязливо пятясь. - Где ваш героизм, жалкие букашки?!
Но всё без толку.
-	Что происходит? - бормочет он, увлекаемый потоком отступающих солдат.
-	Ваше превосходительство, огромный Змей лежит поперёк дороги и загораживает проход!
Фельдмаршал с лицом белее сахарной пудры отдаёт приказ как можно скорее и тише отступить на несколько километров.
Приказ исполняют, Змей же тем временем лежит смирно. На общем военном совете решают послать к нему парламентёра. Парламентёр на подгибающихся от страха ногах возвращается к Змею. Тот лежит всё так же неподвижно и на том же месте, перегородив дорогу телом высотой с башню. Несчастный пустился бы в бегство, не будь ему утешением мысль, что Змей, должно быть, сдох.
-	Ваша честь, - зовёт он тихонько, - позволите ли вашему слуге с нижайшим поклоном задать вам вопрос?
-	Что вам угодно, мой господин? - устало отвечает Змей. Его вежливость и усталость придают парламентёру дерзости.
-	Убирайся с дороги, каналья, и смотри у меня, поживее! - кричит он во всю глотку.
-	Как же я буду смотреть, я же слепой! - стонет Змей.
-	Люди ходят не глазами, а ногами, глупое животное! Последний раз повторяю: прочь с дороги!
-	Как же я двинусь с места, если голод и жажда истощили меня и лишили сил?
-	А мне какое дело? Грязная свинья! Кто ты вообще такой, признавайся, и не вздумай врать, а то военный трибунал быстро вынесет тебе приговор!
-	Кто я? О, я был бы благодарен, если бы не я, а вы сами мне это рассказали. Кажется, сам Бог не знает ответа на этот вопрос. Одно знаю точно: я живу, чтобы найти свинцовый медяк благодатного индейца Рацапи. Я долго искал эту монету, пока Мерлин не сказал мне, что я обрету её только тогда, когда в моей собственности окажется бивагинальный слизистый мешок. Тогда я стал искать слизистый мешок, искал долго, но безнадёжно - пока одна учёная крыса не объяснила мне, что для этого мне сначала надо повстречаться с синим псом, прозреть его кишки насквозь и раскрыть секрет. Но как же, даже если я его увижу, узнать, что он синий, ведь я слеп! Мне пообещали, что свет вернётся в мои глаза, когда я обрету искомое, но как - ведь я не вижу? О, проклятый замкнутый круг! О я, трижды несчастный! Порой я сомневаюсь даже в собственном здравом рассудке!
Крупные слёзы покатились из его несчастных глаз, и в отчаянии он скрутился змеёй.
-	У твоей истории на лбу написано, что это наглая ложь! - прокричал ничуть не тронутый муравьишка. - Убирайся с дороги, а не то тебя пронзят тысячи наших мечей и ты падёшь на землю замертво!
-	Нет, не так! - раздался тонкий и дрожащий, но очевидно привыкший приказывать голос. Это был голос Его Величества муравьиного короля; в начале нашего рассказа его, вусмерть пьяного, несли на щитах солдаты в арьергарде, но в общем страхе и смущении дымка опьянения рассеялась, и он осмелился пойти в сопровождении нескольких солдат вслед за парламентёром, чтобы осмотреть Змея. - Нет, не так. Я приказываю, чтобы этому заслуженному Змею сейчас же принесли еду и питьё, если только он согласится со всеми подробностями рассказать мне, королю всех королей, историю свинцового медяка, бивагинального слизистого мешка и синего пса!
Под чёрными рёбрами короля билось гуманное сердечко. Иногда он делал добрые дела - хоть и только когда имел от них выгоду; он был милостив, памятуя, что милосердие - опора трона. К тому же, лежать в густой тени травинки и слушать сказку слепого Змея казалось ему куда привлекательней, чем маршировать под раскалённым солнцем. Он не чуждался муз и насаждал искусства в своём государстве - хоть и только в том случае, если они воспевали его персону. Однако, несмотря на эти черты характера, он не вёл бы войн, не будь он жаден до наживы, славы и разорения.
-	О славный король! - с воодушевлением воскликнул Змей. - Если ты спасёшь мне жизнь, напоив меня и накормив, я не только расскажу тебе сказку о свинцовом медя-, то есть о свинцовой монете, о бивагинальном слизистом мешке и синем псе, я отдам все силы, чтобы служить тебе!
-	Принесите этому замечательному господину кроликов или другого мяса и кружку воды из моря Замбези, а в доказательство нашей благосклонности мы щедро сдобрим воду ромом! - Отдав этот приказ, король устало ионик в тени незабудки.
С восхищением он окинул взглядом Змея, лежавшего в двух метрах перед ним, шесть метров длиной и приблизительно тридцать сантиметров толщиной. Сам же король был полсантиметра длиной и неполные два миллиметра высотой. Если читатель представит себе, что в двухстах шагах перед ним лежит ливерная колбаса, возвышаясь на сто пятьдесят метров к небу и простираясь на три километра вдаль, он получит представление о том, что ощущал король, глядя на Змея.
Между тем, в крошечном умишке правителя зашевелилась некая неясная идея, спровоцированная последними словами чудища. Очень-очень медленно эта идея примяла чёткую, словно кристалл, форму и выкарабкалась на свет, как цыплёнок из скорлупы - пусть медленно, но верно. Хоть муравей и был король, но всё же не совсем безмозглый.
Наконец, он вскочил на ноги и закричал на всю округу, а подданные внимали ему с благоговением:.
- Я превращу этого Змея в орудие моих будущих войн, в моё новое, всё разрушающее оружие возмездия!
И, ослеплённый величием этой идеи и, сверх того, предчувствием собственного грядущего величия, он снова упал на землю. «Да, - подумалось ему, - если чудовище согласится мне служить, я несомненно раздавлю любую вражескую армию, не успеешь и глазом моргнуть. Достаточно этому необъятному чудищу неспешно проползти поверх вражеских рядов - не выживет ни души! И Змею не страшны наши устрашающие укусы, с его-то толстой, твердокаменной кожей. Вот только, - и тут он побледнел, - только он ведь может ополчиться на моё же собственное войско... Но он не посмеет ослушаться меня, Меня! Л потом, святое провидение! он же слепой! Да, он же не видит, какие мы крошечные, мы ему солжём, что мы невероятной величины. Он не может нас и пощупать, у него ведь нет пальцев! А ещё мы ему распишем во всех красках, какая у нас есть ужасная, неизведанная боевая техника, и он всему поверит! Ах, какой я гений! Я нашёл новое оружие, неслыханное, с иголочки, страшное средство уничтожения! Такие открытия вершат судьбами народов. Вспомним фалангу Эпаминонда, благодаря которой тупые фиванцы добились гегемонии, а Александр - вообще мирового господства! Или боевых слонов и львов! Или стены из повозок Яна Жижки! Не говоря уж об изобретении Бер- тольда Шварца. Но всё это сущие пустяки в сравнении с моим озарением. Целая Эйфелева башня, громящая вражеские войска - да нет же! В десять раз огромнее и мощнее этот Змей, а при том живой! И слепой! Слепое орудие моего возмездия! Я стану Александром Македонским, повелителем мира, и только повелитель на небесах сможет сравниться со мной величием».
Он посмотрел по сторонам. С северо-запада, на расстоянии около ста метров, текла великая река Замбези;
что лежало за ней, его близорукие муравьиные глазки не видели, поэтому он считал эту реку океаном, за которым был, как он думал, только край света. Восточнее и южнее, в четверти километра, тянулась череда термитников, высотой семь или восемь метров, так что муравьиному царю эти возвышения казались Гималаями. Там, но муравьиному мнению, земля касалась неба, и там же кончался мир.
Между термитниками и морем Замбези простиралась равнина, поросшая травой, над которой возвышалось всего двадцать муравейников, пятнадцать - высотой от сорока до шестидесяти сантиметров, а остальные - от метра до полутора.
-	Все эти бескрайние просторы, весь этот orbis terrarum1 будет принадлежать мне, мне! - пробормотал Его Величество, опьянённый славой, величием, ромом. - Все эти царства будут пресмыкаться, попранные моей могущественной ступнёй! Их войска будут мои войска, их жёны - мои наложницы, неистощимые запасы в их амбарах, их дойные коровы, их яйца, всё моё! Я закабалю их благороднейшую знать! И не только мелкие княжества чёрных Муравьёв, но и большую пятёрку гигантских жёлтых злодеев, о завоевании которых я раньше не смел и мечтать, чьи императоры смотрят на меня свысока, как английский монарх на какого-нибудь дагомейського князька - ха! - а я возьму и раздавлю их, и их проклятые тираны будут лизать мне зад, пока я не казню их самым жестоким образом... Я, я превыше всего, превыше всего на свете, я, муравьиный Александр!
Его экзальтация стремилась выплеснуться каким- нибудь энергичным поступком.
-	Свяжите парламентёра, собаку! - вдруг воскликнул он. - За то, что он непочтительно обошёлся с возвышенным Змеем, приказываю четвертовать его вместе с жёнами, детьми и родителями, а также рабами, дойными коровами и вообще всеми, кто имел с ним какие-либо сношения в этом году!
' Земная сфера (лат.)

Несчастного рыдающего парламентёра схватили и уволокли. В ту же минуту солдаты поднесли царю двух живых кроликов и полную кружку. Но об этом - в следующей главе.
* * *
Милый, глупый читатель, не смейся над муравьиным Александром, а подумай: Александра Македонского, Наполеона и т.д. часто называют повелителями мира, ты ведь и сам, должно быть, их нередко так величаешь, повторяя за другими. Что есть мир? Совокупность всего сущего. Так называемая «вселенная», возможно - всего лишь ничтожная часть мира: пространство ведь можно с лёгкостью вычесть из бытия. Наша планета не более чем молекула во «вселенной». Но даже нашу молекулу ни один из этих завоевателей не смог захватить полностью, а только маленькую её часть. Но что я пустословлю? Разве они повелевали ветрами, вулканами, погодой, мухами, птицами, бациллами в своих империях? Да нет же, всего парой жалких миллионов людишек! Что за смысл в моих бредовых размышлениях? Некоторые приказы великих властителей исполняются, пусть и неохотно, но в остальном каждый действует почти исключительно по своей воле. Более того: всякий человек императорского круга, в свою очередь, отчасти повелевает повелителем. Тщательно подобранное словцо любого холопа способно на многие часы испортить настроение повелителю, его жизнь зависит от случайных движений души цирюльника, да что там - любая такса своим лаем, любой укус клопа вынуждают угнетателей принимать меры, а ведь им это так же невмоготу, как рабам принудительные работы. Кроме всего прочего, неопровержимо верно и доподлинно известно то, что «повелители» - безнадёжнейшие рабы народов, которыми повелевают, точно так же, как верно и то, что железные дороги ездят по людям, а не наоборот.
И ещё, о любезный читатель, изрядно набравшийся ума из этих высокодуховных излияний, не забывай, что человеческое величие - будь то заоблачная возвышенность чувств или безобразная низость - ничего не стоит в скептических глазах слепого Змея!
Потому что крайняя степень опьянения равняется трезвости, высшая подвижность - абсолютному покою, а власть всемогущего повелителя - лаю собачонки, который сокрушает деяния мирового фога пуще легиона попов, разъедающих волю собственного господа. Повелитель был, есть и будет всего-навсего игрушкой в руках смиренных поданных.
Так что не удивляйся, читатель, что при виде супруги самодержец и повелитель черношеихМуравьёв оказался внезапно вырван из сладких дрём о мировом господстве.
В юные годы Его Величество изволили возвысить её в сан Госпожи Супруги за особые вертикальные способности - самое возвышенное искусство любви муравьиного народа - несмотря на уже тогда заметную язвительность характера. И, как нередко случается, со временем её любвеобильные добродетели, к сожалению, деградировали настолько же, насколько развилась желчность. К тому же, она не ела мяса, и за ней ходили хвостом двое исповедников (это не говоря уже о её непозволительном неприятии алкоголя).
- Слышу запах рома! Почему ты не явился к обедне? И что с этим чудовищем? - обрушился на него поток слов. - Фи, кто тут ест трупы животных? Гадко смотреть, как война огрубляет человека!
Она громко хмыкнула и отвернулась. Его Величество уж было вздохнул с облегчением, но она снова повернулась и спросила:
-Так что с этим Змеем?
Король растерянно улыбнулся и пробормотал:
-Этот Змей... этот Змей... нуда, Змей и есть...
-Да я и так вижу, что это не тля капустная, дурак ты эдакий, - съязвила Её Величество, - рассказывай сию минуту...
Тут Змей поднял голову и кротко промолвил:
-	О славная владычица! О том, кто я, написано кровью девственницы в книге семи мудрецов Офира. Я влачу существование с самого начала мира, а чего я хочу, вам расскажет лишь неуч и прохвост Клима, который будет
писать следующую главу этой книжки!'
1 Здесь и далее курсивом выделены фрагменты, написанные Францем Бёлером.

* * *
-	Пардон, - поправился Змей, - Бёлер мог бы и сам рассказать, чего я хочу, кабы был в своём уме. А именно - хочу есть и выпить!
-	Это уже настоящий сумасшедший дом! - возопила королева. - Что за Бёлер? Что за прохвост? И какая такая глава? Это что, всего лишь роман, а я - всего-навсего персонаж в нём?
Она схватилась за голову и словно окаменела.
-	Ух! Какой меня объял ужас. Мне вдруг примстилось, что я и всё вокруг действительно только роман, пустые выдумки и что вообще всё существование не более чем иллюзия, пустота, ничто, ничто! Господи, прости мне грешные мысли! Но это всё глупости.
Ты, спившийся разбойник с этим своим Змеем, ты пытаешься меня надуть?! Фуй, фуй! Но погоди, я тебе задам дома! Дома ждут скалка и сапожный рожок, ты понял? Пусть тебе прислуживают твои тупые вояки, мне ты не приказ! Я запрещаю тебе любой контакт с этим поганым Змеем, с гнусным Бёлером и с синим сучьим прохвостом! Постыдился бы, помазанец божий, вечно ты крутишься с голодранцами - писателишками, комедиантами, философами кислых щей - только не с благочестивыми угодниками божьими, только не с твоей милой супругой, евнух ты эдакий, кастрат, скопец!
И всё ещё изрыгая ярость, она ушла восвояси.
Король выдохнул. Цвет медленно вернулся в его посиневшие губы. Когда мегера отошла на безопасное расстояние, он вполголоса обратился к солдатам:
-	Не сомневаюсь, дорогие поданные, что эта сцена несказанно возвысила меня в ваших глазах. Настоящий мужчина всегда галантен и снисходителен к слабому полу, он сносит ругань, да что там - побои, и не оскорбляет своей супруги ни словечком в ответ. Я всегда обращался нежно с этой вонючей старой каргой, и никогда не забуду своей рыцарской чести и всегда буду говорить только хорошие слова об этой дряхлой ебливой гадине!
-	Наш король светлее всех звёзд вселенной! - возопили солдаты. Но король вдруг вздрогнул всем телом. Он знал по опыту, что многочисленные шпионы Её Величества передадут ей сегодня же случайно вырвавшуюся у него брань - и его воображение отказалось рисовать картины возмездия...
Душераздирающий стон Змея вырвал его из размышлений.
-	Всё изменилось! - воскликнул он. - С таким союзником мне ли бояться сапожного рожка этой языкастой коротышки? В крайнем случае, скажу Змею раздавить её сегодня же вечером!
Он повернулся к кружке с водой, чтобы сдобрить её ромом, как обещал. В два литра воды он налил пол-литра рома, бормоча себе под нос:
-	Евнух, скопец... Прежде чем хоронить мою мужскую честь, примите во внимание, мадам: спичку, даже если она высшего сорта, не воспламенить об истёртый коробок, и даже самый меткий стрелок промажет, если винтовка крива, а уж если я откажусь есть на обед дерьмо, то кто назовёт меня плохим едоком? Позвольте при всём уважении заметить, Ваше Величество, что между вами и собственно дерьмом разница совсем невелика. Вы бы вполне могли привлечь мужчину, кабы ваши прелести могли сравниться с вашей мерзостью. Вы вот приписываете мне импотенцию, но ведь и плевательница, дыркой кверху, пройди я мимо неё без интереса, с тем же успехом могла бы заявить: Этот мужчина, конечно же, импотент, как иначе понять, что он в моём присутствии не онанирует?' Да, Ваше Величество, я честно и откровенно говорю вам прямо в глаза, по мне так тля капустная симпатичней, чем ваша августейшая вонь! Клянусь Дионисием! Чтоб от одной маленькой самочки столько вони! Саму-то простым глазом не заметишь, а вони, как от гнилой поганки в укромном углу! Если величественность заключается в способности вонять, то вы уж точно королева королев! Все способности покинули вас с возрастом, одна только вот эта специальная способность осталась вам присуща, у вас настоящий талант вонять! Творожистый слой толщиной в руку покрывает панцирем цвета самой невинности ваши три близко посаженные дыры, панцирем, которого не пробить даже тому, кто не испытывает и тени отвращения...
К счастью, деморализованный монарх, наконец, кончил готовить смесь для Змея. Одним глотком он осушил флягу рома, которая всегда покоилась у него в кармане, и ему тут же поднесли новую. Дерзкая мысль посетила его: а что, если он сам задаст корм своему дракону?! Но ему не хватало отваги, он медлил... И тут снова раздался стон, такой жалостливый, такой молящий, что король тут же решился. «Чего ж бояться умирающей твари», - сказал он себе, взял под мышку кроликов и кружку и отправился в устрашающее путешествие. 11ри виде такого мужества вся его рать замерла в изумлении и восхищении, словно превратившись в мраморные статуи. Да и как же иначе!
Остановившись на расстоянии пальца у пасти питона, повелитель заговорил властным голосом:
-	Я принёс тебе угощение и питьё, господин фон Змей (я предполагаю, что ты благородного происхождения, а иначе я бы с тобой вообще не стал терять время). Но сначала торжественно поклянись поступить ко мне на службу и беспрекословно подчиняться мне во всём!
-	Торжественно клянусь, - выдохнул Змей. - Разве может диктовать условия тот, кто стоит на пороге смерти?
-	Хорошо, господин фон Змей! - обрадовался сверх всякой меры самодержец. - Значит, ты обещаешь оставить в стороне свои бесполезные идеалистические мечтания о свинцовом медяке, бивагинальном слизистом мешке и синем псе и будешь стремиться единственно к тому, чтобы быть достойным членом муравьиного общества под моим мудрым руководством?
-	Нет уж, такого я обещать не могу! - внезапно вскричал Змей громовым голосом. - Отказаться от того, что составляет для меня самую сугь бытия? Propter vitam vivendi perdere causas?1 Нет и ещё раз нет! Ты думаешь, моё существование в слепоте так уж много для меня значит? Ха! Тысячу раз я бы попрал ногами эту дерьмовую жизнь, кабы белая звезда в далёких небесных сферах моих душевных недр не давала мне магических знаков и не приказывала мне в самый чёрный час моего существования: ОСТАВАЙСЯ В ЖИВЫХ, а иначе ты никогда не достигнешь меня и не достигнешь бога! Я готов оставить в стороне всё, но только не это. Мне не в чем себя упрекнуть, я всегда был полон стремления и упования и готов спокойно умереть, если мне суждено потерять надежду на достижение моей цели. Да - я был бы даже рад, окажись у меня повод сбросить своё тяжкое бремя. И если ты будешь настаивать на своём условии, о король, то это и будет достаточным поводом. Что ж! Не давай мне ничего, и я с ликованием встречу час, когда вознесусь из этой земной ночи в райское сияние и открою свои возрождённые глаза перед лицом синего пса, бивагинального слизистого мешка и свинцового медяка, и настанет конец моим поискам!
' 1'нди жизни утерять смысл жизии (лат.)
Македонскийсловнооглох.«Немногопер'естарался,- нодумал он. - Надо сделать уступки. Пойти на компромисс». Он задумался, и вскоре - восторг придал его душе прежде неведомую силу! - он нашёл правильное решение. «Мне же не навсегда нужен этот Змей! - сказал он < ебе. - Всего несколько месяцев, и я завоюю всю землю, и пускай потом отправляется ко всем чертям гоняться за своим синим псом. Кроме того,  мне было бы не по себе в •чч) жуткой компании». Он снова обратился к Змею.
-	Браво, господин фон Змей! Я только хотел испытать твою верность идеалам, и ты блестяще выдержал экзамен. Ты - живое подтверждение слов нашего великого Гёте, который сказал: «благородный человек и в тёмных устремлениях всегда держится праведного пути». О ясновидящий слепец, о слепой ясновидящий! Я прошу тебя об одном: один год послужи мне верой и правдой. Согласен?
-	С радостью. Многими путями приходится в этой жизни покупать стремление к экстравагантным идеалам, і но предпочтительнее всего - путём потери времени.
-	Хорошо же! Гебе вменяется в обязанность ходить на прогулки по определённым маршрутам, которые я буду тебе подробно описывать. Договорились?
-	Да, но зачем прогулки?
-	Мой взгляд эстета будет наслаждаться твоими прелестными извивами. За это ты будешь ежедневно получать кролика, обезьянку или белочку и воду пополам с ромом, искать пропитание тебе не потребуется - прямая выгода для слепого господина, не так ли? Доволен?
-	Очень, очень!
-	Слушай дальше! На протяжении этого года мои войска будут искать для тебя синего пса и то, что к нему прилагается. Возможно, им повезёт больше, чем тебе, о слепой господин. Как тебе это нравится?
-	О, бесконечно, великолепный король! - вскричал j Змей с воодушевлением, и слёзы благодарности хлынули ' из его глаз, так что король почти захлебнулся в их потоках. Но почти тотчас же его лицо омрачилось.
-	Но что толку? Как же я смогу узреть его кишки и раскрыть секрет?..
-	Ничего не бойся, мой отважный Змей! Знаешь, какие чудеса в решающий момент свершит с тобою Всевышний? Кишки Господа неисповедимы, лабиринт і лабиринтов, храм бытия! Кроме того, неужто только глазами возможно прозреть? А как же «second sight», а как же третий глаз и солнечное сплетение, а ещё но одной известной доктрине можно видеть вообще через жопу. Более того, видеть можно мысленным взором, и на самом деле только так и можно видеть: чистые мысли это единственно реальные предметы, а духовная энергия единственный свет, внешний же мир
Лишь жалкое подобие настоящего, духовного мира. Увидеть насквозь можно только мысленным взором, тогда как глаз лишь шарит по поверхности. Эти мистерии наглядным образом представлены уже в физиологической истине, а именно, в том, что за зрение на самом деле отвечают специальные разделы головного мозга. Они видят, а глаз-аппарат - всего лишь канал, по которому импульсы проходят в мозг и стимулируют созидательный зрительный акт. Но ведь эти импульсы могут найти и другие каналы, могут зародиться непосредственно внутри мозга! Глаза - дрянь, верь мне, и особенно прими во внимание: то, что глазам и их брату во лжи, осязанию, кажется маленьким, в реальности не всегда действительно мало, далеко не всегда, господин фон Змей!
-	Как же ты чудовищно мудр, о король! Ведь мне тоже приходили в голову подобные мысли! - вскричал Змей в восторге перед собственными способностями. - Но дай же мне скорее еду и питьё, а то я умру прежде, чем питательные соки проникнут в моё тело!
-	Да уж я и сам знаю, я знаю, что - что - что я хотел сказать? А, ну да: что я мудр, конечно, - ответил Его Величество. Выпитый ром начал действовать, теперь уже отупляя, хотя только что прибавил ему мудрости.
-	Ну и что ты теперь думаешь, господин фон Говядина, т.е. Змей, я хотел сказать, да в общем без разницы, почему я такой мудрый? Потому что я взяЛ в плен дух святой и ношу его в кармане штанин, вот глянь сюда, дух свят - хе-хе - ну да что ты там увидишь, ты, свинская морда! Тебе ж залепили зенки дерьмом. Нда, и что я ещё хотел тебе сказать: мне одухотворение без надобности, я сам себе могу устроить такое одухотворение, такую, нда, спиритуализацию, прямо в желудок, что хе-хе.
-	Неужто это правда, что ты заточил дух святой в собственный карман? Непросто поверить в твои слова! возразил Змей, который до сей поры не знал, что такое -иікоголь. - Но если ты дашь мне пропитание...
-	Цыц, говнючка, когда говорит король! Король всех королей - а ты, господин фон Свин - я - о, я вспомнил, что хотел тебе сказать. Ты, небось, думаешь, тупая твоя башка, что мы ничтожные, как вши, но тут-то и видно, что ты тупее болванки. Мои подданные - чудо среди муравьев, огромные, как кролики, да что кролики - как бараны! Ну, положим, не такие большие, как ты, но ты не представляешь, как мы сильны и как свирепы в бою. Мы играючи можем прокусить броню любого крейсера. Ты наверняка уже когда-нибудь читал о том, как выносливы муравьи и насекомые вообще. Если б у человека было столько сил, как у божьей коровки, он бы мог унести собственный двухэтажный дом на спине; если б его ноги были как у блохи, перепрыгнул бы через Монблан; а муравей размером с человека оказался б мощней паровоза. А знаешь ещё, что такое муравей? Муравей это чудо природы, вот что! Ты слышал высказывание Дарвина о том, что молекула муравьиного мозга есть самый расчудесный из всех продуктов природы, не исключая и человеческих мозгов? Или словечко Уоллеса о том, что муравьи - тигры мира насекомых, нет, куда ужаснее тигров! Ничто живое не может противостоять определённым видам Муравьёв; львы, жирафы, кабаны, люди, даже пауки спасаются бегством при их виде, а иначе их ждёт лютая погибель. И притом речь идёт о Formica Communis, так я их окрестил, а не о муравьях ростом с барана, ерунда! - ростом с корову! И не думай, что я себе противоречу, грязная ты скотина, и учти, что - что - одним словом, можешь поцеловать меня в... - Нет, стой! Сначала выпей!
Слегка покачиваясь, но всё же вполне царственным жестом Македонский протянул Змею свою милость. Тот жадно припал к кружке и осушил её в несколько глотков. Прошла минута. Вдруг всё его истощённое тело свела судорога, и он воскликнул в экзальтации:
-	Никогда в жизни я не пил воды отвратительнее, чем эта! Это моча огненного дракона? Или яд? О, дай мне скорее чем-нибудь заесть эту гадость, чтобы меня вырвало и я не умер.
-	А теперь ты получишь желанную добычу - двух прекрасных, живых, а не дохлых кроликов! А то ещё Бё- лер возьмёт и решит, что я выискал себе стервятника в друзья. В таком случае, он ещё пожалеет, когда будет искупать на кресте этот crimen laesae majestatis1.
' Государственная измена (лат.)
И собственными руками он вложил дрожащего зверька в распахнутую пасть. Змей тотчас же его проглотил, и король влил ему в горло ещё одну порцию рома. Пришла очередь второго кролика. В середине змеиного брюха образовалась огромная шишка.
Тяжко и хрипло задышал левиафан, но душа его стала чиста и прозрачна, в особенности когда алкоголь начал действовать. Он почувствовал, что смертельная опасность миновала, снова героически встал на ноги, и в его глазах загорелась искра той отваги, которая рано или поздно побеждает тупое сопротивление окружающего мира. Он поднял голову, и впервые вся неизмеримая громадина его туловища двинулась вперёд с несказанным раскатистым грохотом, очень медленно, но для муравьиного зрения - быстрее самого современного поезда-экспресса.
Король в испуге отскочил в сторону: перед самым его носом катилась живая гора. Отяжелевший от рома монарх пустился в бегство.
Но Змей уже утихомирился, и король тяжко осел наземь. «Отныне и впредь настрого запрещаю тебе двигаться без моего разрешения!» - прохрипел он.
-	Очень трудновыполнимое условие, Ваше Величество! - бойко ответил Змей, хотя у него уже слегка заплетался язык. - Если ты будешь настаивать, о повелитель муравьев размером с корову, мы можем сейчас же распрощаться, траляля,траляля,труляля.
-	Это так ты держишь своё слово, обманщик? - возопил король. - Ну-ка, возьми назад свои слова, а иначе челюсти моих воинов расщепят тебя на атомы!
-	Ваше Величество, малыш, - спокойно ответил Змей, - к не отрицаю, что муравьиный народ отличается выдающимися умственными способностями, но прими во внимание, но и Змей отнюдь не символ глупости. Я знаю, что даже голиафы среди вас - не больше спичечной головки, об этом я сужу по вашему голосу, и опыта мне не занимать!
-	Это фатальная ошибка! - простонал уничтоженный король. - Это правда, что у нас относительно тихий голос, но только в этом отношении нас обделила природа-мачеха. Подумай, что и Бисмарк, гунн и телом, и духом, обладал тихим, тонким, смехотворным, почти девичьим голоском.
-	И тем не менее, его голос был посильней муравьиного, хоть он и не был величиной с корову! Траляля.
-	Но если я не больше спичечной головки, то как же я собственными силами приволок тебе двух крупных кроликов и пятилитровую кружку, а?
-	Это потому, что мы живём в стране Абсурдии, плетём, сочиняем и выдумываем, и не только здесь, как мне кажется, а повсеместно! Но играем в открытую, мой остроумный малыш Александр! Я догадался, что ты хочешь использовать меня для достижения мирового господства, и я готов служить тебе за еду и питьё, но только при условии, что ты будешь обращаться со мной как следует, не свысока, а хотя бы на равных. Я понимаю, что одно неосторожное движение - и я раздавлю всю твою армию, поэтому принимаю твоё условие касательно свободы передвижения, но не тон, в котором ты со мной разговариваешь. Как тебе такое предложение: я буду держаться на расстоянии пятидесяти муравьиных километров от твоего царства, там я смогу двигаться, как захочу. Когда у тебя будет надобность во мне, твоём орудии уничтожения, просто подай мне сигнал из человеческой трубы. Если ты нашёл пятилитровую кружку, то уж и трубу как-нибудь разыщешь. Не успеешь и глазом моргнуть, я окажусь с тобой рядом, и ползти буду только по твоим инструкциям. Договорились, великий король?
-	Хмм, в твоих словах есть мудрость, господин фон Змей, хоть я по-прежнему абсолют но не согласен с твоей оценкой моих размеров... Но на первое время я готов согласиться, хорошо, хорошо, - проговорил он уже почти сквозь сон. - Остальное обсудим завтра. А теперь - я такая свинья, когда напьюсь - расскажи-ка мне сказку об этом твоём как его там бивагинальном - синем - свинцовом медяке, чтоб мне лучше спалось - ты, свинья - пардон, граф фон Свинья - когда я пьян, я уж такая свинья...
-	Vandrovali dratenici, vod Trencfna po silnici! - вместо того чтобы рассказывать, запел Змей.
 Странствовали дратеники по дороге от Тренчина (чеш.; дратеники - бродячие ремесленники, ремонтировавшие керамику, скрепляя её проволокой).
-	Дурак! Рассказывай - это приказ - король королей приказывает - о свинцовом медяке - что это вообще за чушь такая - как он может быть свинцовый, если он медный, тупица ты этакий?
-	Что? Ха-ха-ха! В том-то и суть этой великой загадки, величество! Изначально он назывался просто свинцовой монетой индейца Рацапи. Я искал её сотню, три сотни, три тысячи лет - всё без толку! Известно, что ничто не доводит до исступления так, как долгий, безрезультатный поиск, даже если речь идёт о пуговице от сорочки, и ничто так не сводит с ума, как чудовищная ярость. И вот случилось, что однажды, когда я корчился в бешеной ярости, повторяя сквозь рыдания: о, трижды проклятая свинцовая монета! -я вдруг вместо этого прокричал: «этот проклятый свинцовый медяк!!!» И словно таинственное успокоение спустилось на меня в эту минуту, некое содрогание, предчувствие, что нечто огромное и громогласное двинулось ко мне, сделало первый шаг... Потом, разумеется, пришло отрезвление и смех, но в этом смехе звучал возвышенный звон божественных мечей. А позже свинцовый медяк сам оказывался у меня на языке, волей-неволей повторял я эти слова, только и думал о них, как одержимый, Змей-превратил- ся в свинцовый медяк, а свинцовый медяк - в Змея. Я очень долго думал о значении этой вещи, и, наконец, сказал себе: «Цель и смысл твоей жизни заключается в том, чтобы найти свинцовую монету. В глубине души ты знаешь, что живёшь ради самого возвышенного на свете. Но даже если самые великие истины выбиты на (ТОЙ монете, может ли статься, чтобы эта монета и была самой возвышенной возвышенностью? Нет, не может!» Конкретный объект, доступный восприятию органами чувств, не может быть возвышен, и жалок и низок любой опыт, почерпнутый из чтения... Ха! Три тысячи лет искал я, слепой - и слепой не только на оба глаза! - истину в просторах мира явлений, в 'эмпирической.реальности', в науке, в материализме, монизме, пантеизме, всё одно дерьмо! - вместо того, чтобы искать истину в собственной душе, в скользких изворотах абстрактного мышления и глубочайшей святыне сердца.
В ту секунду, когда меня охватила мистическая дрожь, мне впервые забрезжил свет в бесконечной ночи блужданий. Но - правда ли? Возможно ли, что 'свинцовый медяк' указывает на Великий День? Или это contradictio in adjecto1 sive2 нонсенс; а я ищу истину: но может ли заключаться истина в нонсенсе? Отвага снова покинула меня... Но - но - но что я хотел сказать? Я так отупел - ах, да, теперь надо поговорить о бивагинальном слизистом мешке. Но как? Мои мысли даются мне с таким большим трудом, но почему-то и с лёгкостью! Впервые все мысли загадочно переливаются нежными оттенками, целомудренные искушения извиваются, словно прекрасные змеиные девушки в сопровождении убийственно сладостных облачков аромата из синих подземных гротов, где они спали зачарованным сном с самой первой минуты моей жизни. В ласковые моря красоты окунулось всеединство мира и вращается во мне, до бесконечности лаская с разных сторон, обнимая, сливаясь в одно, растекаясь на ручейки. Кровь поёт, танцуют мысли, в ужасном жаре они повисли, и как в кошмаре, тут же сгорают в солнечном шаре - чёрт дери, сукин сын! - как рифмы скачут, меня дурачат, щекочут гортань, тьфу, поэзия, отстань! Стихи - бабский бред, мне только во вред!
1Противоречие по сути (лаги.) 
2 Или (лат.)

И не только рифмы, но и звуки со всех сторон набросились на меня, живые мелодии-звери в мощной упряжи сложнейших гармоний, окружили, обступили со всех сторон, удушая - куда бежать от этого мерзкого переполнения красотой? Шёпот ветра, перепалка
цветов и трав, моё шипение, громыхание военных машин, мычание коров - всё это складывается, теперь я знаю, в общую симфонию, ни в чём не уступающую музыке Вагнера, Штрауса, Бёлера, и теперь я понимаю, что сочинять обычную музыку - не большая хитрость. Ведь музыка во всём, во всём, не только в звуках, но и в красках и запахах, зверях и идеях. И всё есть музыка, и бог тоже не что иное как музыка.
И вдруг - тишина! Внезапно куда-то исчезла, как призрак, всеобъемлющая мелодия. Лишь тонкий ручеёк звуков доносится из бездны, несказанно сладостный, нежный и тонкий, словно фея. Каждый звук - прекрасное видение, стайка розовых Ариэлей, они выныривают из туманных глубин, танцуют, обнимаются и целуются, страстно растворяясь друг в друге. Вокруг них расцветают райские ландшафты: сказочные деревья, алмазные вершины на горизонте, увитые золотыми змеями пещер; огромное, не ослепительное, но улыбающееся всем и вся солнце между розовых облачков, танцующих и ласковых, пристойно совокупляющихся друг с дружкой, - о, понимаю - это душеньки призрачных звуков, они умерли на земле, а теперь продолжают свою игру в небе, в вечности и бесконечности... О, эта красота, я вижу её - да! я и вправду её вижу1. Слепой Змей прозреет, как и предсказал мне мой король, мой малыш, когда я выпил мочу огненного дракона!
Так отчётливо, так ясно я вижу всё вокруг - и это не плод моего воображения! - нет, не так: это плод моего воображения, фантазм, но такой, что он превращается в действительность. Предметы чувственного восприятия - это всего лишь особенно сильно развитая фантазия, а фантазия, в свою очередь - лишь слабые, туманные предметы чувств, зародыш предметов. Наглядный мир возникает из движения духа. Слепой Змей всегда был зряч! В нём дремала потенция, развораліиваюіцаяся лепестками волшебной розы Космоса! Его глаза потухли только для того, чтобы его дух героическим усилием отвернулся от влияний внешнего мира и сверлил глубины мира идей, но из тьмы этого мира сегодня родится новая вселенная, и воссияет ярче звезды Сириус, как свет солнца ярче света луны...
Что, неужто мир прозрения уже расплывается перед глазами? О нет, остановись! Или нет - сгинь! И превратись снова в мир, до краёв наполненный слухом, вернись в музыку, в твоё сокровенное божественное ядро! Всё расплывается, расплывается, свет ярче и ярче, невыносимая яркость, вывернугые кишки солнца, всеобъемлющий, аморфный, страстный, убийственный свет, святой, сверхсвятой, невыразимый, вечный - светобог, всесвет... И в этом сиянии лежит ядро бытия, его разгадка... Но ведь я сказал, почувствовал, узнал, что вселенское ядро - музыка, и только музыка?! Где же истина? Ах! Истинно и одно, и другое, даже если это противоречие, ведь мир - это свинцовый медяк!
До сей поры опьянение действовало на Змея умудряюще, как прежде на короля. Но тот уже давно уснул, и свита унесла его на руках подальше, где, на расстоянии пяти километров от ужасного левиафана, в сердце армии его нетерпеливо ожидала супруга и её объятия...
Тем временем солнце уже касалось лучами моря Замбези, и последний бледный багрянец скользил по бронзовой змеиной чешуе.
- Почему Клима не стал писать дальше, и к чему подталкивает меня моя опьянённая душа? - предавался раздумьям Змей. Но вдруг молниеносная мысль пронзила его мозг. - Действительно ли вселенская музыка является ядром бытия? Ха! Что я слышу в причитаниях светлой звезды в глубине моей души? Ни музыка, ни свет не сравнятся с несравнимым - с вином! Это и есть разгадка! Только сегодня я познал истину! Три тысячи лет я ползал по этой тупой фривольной планете, и всё впустую. Но сегодня я вижу перед собой цель! Да! Я помогу муравьиному королю, пусть захватит свой мирок и зальёт его кровью в три ручья! А когда увидит, чего он добился, каких ужасов и какого гротеска, и что из этого вышло, вот тогда-то я посмеюсь, я посмеюсь последним! Потому что я умнее всех! Я поглотил столько рома, что мне хватит опьянения не только на целую мировую войну, но и на послевоенную ежедневную дозу!
И, подстёгнутый ромом, он рывком двинулся в сторону муравьиного бивуака. Хорошо, что король и его гвардия уже успели ретироваться. Над передовыми шеренгами вознеслась, внезапно, словно гром среди ясного неба, ужасная змеиная голова... К счастью, в этот момент ром продиктовал Змею обратное направление - в сторону Замбези.
За пять секунд он преодолел расстояние в пятьдесят муравьиных километров. Сокрушая дома и скручиваясь похотливыми кольцами, Змей горланил: «Kdyz se trochu podnapili, z kvelbi'ku je vyhodili!»
 Когда они немного напились, их выгнали из пивнушки (чеш.).
Тише и тише, фальшивей и фальшивей звучал его голос, пока совсем не смолк в тихих причитаниях, уж такой он был гений, наш Змей. Одурманенная душа слепца погрузилась в сонное - смертное - царство вечности.
Солнце погасло, искря и шипя, опустившись в море Замбези. Колокольный звон далёкой башни в муравьиной столице возвышенно поднимался к небу. Муэдзины молились в башнях Посейдону реки Замбези, просили его не забыть как следует высушить потухшее солнце в своей огромной печи, чтобы завтра оно снова возгорелось над холмами термитников. И верующие простирались в навозе и взывали к господу - шестилапому муравью размером со слона, который вечно покоится на шести звездах Южного Креста, исполненный возвышенных муравьиных чувств и пекущийся лишь о том, чтобы служить муравьиному народу и всячески его поддерживать, потому что муравьиный бог жив в муравьином народе, а муравьиный народ - в своём боге. (Пожалуйста, простите пьяному Климе-Змею что он тут написал.) Муравьи благодарили господа за то, что день не принёс стихийных бедствий, что носорог не наступил на муравейник, что муравьед, этот ужасный призрак, дьявол муравьиного народа, воплощённый Иблис, прошёл мимо; обещали верно служить господу и любить образ его и подобие как самих себя, прося взамен только одного: уничтожения вражеских войск, разрушения городов, завоевания народов и порабощения чужих детей, а также власти над урожаем и скотом...
Над могилой солнца раскинулся прекрасный закатный свет, словно свод гигантского склепа. Всё ярче разгорался, всё кровавей сиял он, дьявольский и чудовищный. Ни человек, ни муравей никогда не видели подобного небесного пожара, который и землю превратил в красное исчадие, словно кровь всех земных существ вдруг выплеснулась наружу.
И неудивительно! Небо не без причин предсказывало невиданное кровопролитие и потрясение мировых основ, каких ещё не случалось в истории. Семя великих перемен проросло сегодня в королевском мозге. Но даже человеческое дерьмо, в конце концов, остывает, и обманное свечение постепенно угасло, обрюзгло, побледнело, посерело, пока там, где огонь пожирал небеса, не осталась жалкая кучка пепла.
Удушающая, давящая тьма опустилась на землю, подобная огромной скалистой глыбе, и с ней - её сестра, гниющая, трупная тишина. Плеск бесконечно далёких волн Замбези докатился до муравьиных полков, а с ним и прохладный запах болотистых заводей.
Раскатистый львиный рык раздался вблизи, обращая члены всего живущего в безжизненный камень, но муравьиный слух был слишком мал, чтобы вместить такое чудовищное порождение звука. Рычание прокатилось мимо Муравьёв, и только невнятный и необъяснимый ужас пробрался в их живот и душу, и так они ощутили нечто действительно великое... Медленно, трусливо, украдкой зажглись на небе смехотворные, каждую секунду гаснущие звёзды, словно мысли ленивца в дрёме или небытии, маловеликие, великие в малом звёздочки, мысли в пустых черепах божьих баранов, болотные огоньки над вселенскими топями, бессчётные, безумные глазки, глядящие из сумасшедшего дома мира.
Может быть, ты подумала, милая читательница, что я мрачный, плюющий на мир пессимист? Вовсе нет! У сумасшедшего дома тоже есть смысл, а баран - единственный достойный философ, осёл господень - плеоназм, болота - благоухают, я уже это говорил! Нужны ли тебе доказательства? Пока что, разбойница, тебе придётся поцеловать себя в задницу, потому что - аминь - на этом кончается глава.