Пушкин Александр Сергеевич

Пир во время чумы

(ИЗ ВИЛЬСОНОВОЙ ТРАГЕДИИ: THE CITY ОF THE PLAGUE[1])

   Улица. Накрытый стол. Несколько пирующих мужчин и женщин.

Молодой человек

   Почтенный председатель! я напомню

   О человеке, очень нам знакомом,

   О том, чьи шутки, повести смешные,

   Ответы острые и замечанья,

   Столь едкие в их важности забавной,

   Застольную беседу оживляли

   И разгоняли мрак, который ныне

   Зараза, гостья наша, насылает

   На самые блестящие умы.

   Тому два дня наш общий хохот славил

   Его рассказы; невозможно быть,

   Чтоб мы в своем веселом пированье

   Забыли Джаксона! Его здесь кресла

   Стоят пустые, будто ожидая

   Весельчака – но он ушел уже

   В холодные подземные жилища...

   Хотя красноречивейший язык

   Не умолкал еще во прахе гроба;

   Но много нас еще живых, и нам

   Причины нет печалиться. Итак,

   Я предлагаю выпить в его память

   С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,

   Как будто б был он жив.

Председатель

                                        Он выбыл первый

   Из круга нашего. Пускай в молчаньe

   Мы выпьем в честь его.

Молодой человек

                                       Да будет так!

   (Все пьют молча.)

Председатель

   Твой голос, милая, выводит звуки

   Родимых песен с диким совершенством;

   Спой, Мери, нам уныло и протяжно,

   Чтоб мы потом к веселью обратились

   Безумнее, как тот, кто от земли

   Был отлучен каким-нибудь виденьем.

Мери

   (поет)

Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.

Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
Роща темная пуста;
И селенье, как жилище
Погорелое, стоит, –
Тихо все – одно кладбище
Не пустеет, не молчит.

Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо бога просят
Упокоить души их!
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!

Если ранняя могила
Суждена моей весне –
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, –
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.

И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!

Председатель

   Благодарим, задумчивая Мери,

   Благодарим за жалобную песню!

   В дни прежние чума такая ж, видно,

   Холмы и долы ваши посетила,

   И раздавались жалкие стенанья

   По берегам потоков и ручьев,

   Бегущих ныне весело и мирно

   Сквозь дикий рай твоей земли родной;

   И мрачный год, в который пало столько

   Отважных, добрых и прекрасных жертв,

   Едва оставил память о себе

   В какой-нибудь простой пастушьей песне,

   Унылой и приятной... Hет, ничто

   Так не печалит нас среди веселий,

   Как томный, сердцем повторенный звук!

Мери

   О, если б никогда я не певала

   Вне хижины родителей моих!

   Они свою любили слушать Мери;

   Самой себе я, кажется, внимаю,

   Поющей у родимого порога.

   Мой голос слаще был в то время: он

   Был голосом невинности...

Луиза

                                            Не в моде

   Теперь такие песни! Но все ж есть

   Еще простые души: рады таять

   От женских слез и слепо верят им.

   Она уверена, что взор слезливый

   Ее неотразим – а если б то же

   О смехе думала своем, то, верно,

   Все б улыбалась. Вальсингам хвалил

   Крикливых северных красавиц: вот

   Она и расстоналась. Ненавижу

   Волос шотландских этих желтизну.

Председатель

   Послушайте: я слышу стук колес!

   Едет телега, наполненная мертвыми телами. Негр управляет ею.

   Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,

   По языку судя, мужское сердце.

   Но так-то – нежного слабей жестокий,

   И страх живет в душе, страстьми томимой!

   Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.

Мери

   Сестра моей печали и позора,

   Приляг на грудь мою.

Луиза

   (приходя в чувство)

                                   Ужасный демон

   Приснился мне: весь черный, белоглазый....

   Он звал меня в свою тележку. В ней

   Лежали мертвые – и лепетали

   Ужасную, неведомую речь...

   Скажите мне: во сне ли это было?

   Проехала ль телега?

Молодой человек

                                  Ну, Луиза,

   Развеселись – хоть улица вся наша

   Безмолвное убежище от смерти,

   Приют пиров, ничем невозмутимых,

   Но знаешь, эта черная телега

   Имеет право всюду разъезжать.

   Мы пропускать ее должны! Послушай,

   Ты, Вальсингам: для пресеченья споров

   И следствий женских обмороков спой

   Нам песню, вольную, живую песню,

   Не грустию шотландской вдохновенну,

   А буйную, вакхическую песнь,

   Рожденную за чашею кипящей.

Председатель

   Такой не знаю, но спою вам гимн

   Я в честь чумы, – я написал его

   Прошедшей ночью, как расстались мы.

   Мне странная нашла охота к рифмам

   Впервые в жизни! Слушайте ж меня:

   Охриплый голос мой приличен песне.

Многие

   Гимн в честь чумы! послушаем его!

   Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!

Председатель

   (поет)

Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, –
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.

                  *
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой....
Что делать нам? и чем помочь?

                  *
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

                  *
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

                  *
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

                  *
Итак, – хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, –
Быть может... полное Чумы!

   Входит старый священник.

Священник

   Безбожный пир, безбожные безумцы!

   Вы пиршеством и песнями разврата

   Ругаетесь над мрачной тишиной,

   Повсюду смертию распространенной!

   Средь ужаса плачевных похорон,

   Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,

   А ваши ненавистные восторги

   Смущают тишину гробов – и землю

   Над мертвыми телами потрясают!

   Когда бы стариков и жен моленья

   Не освятили общей, смертной ямы, –

   Подумать мог бы я, что нынче бесы

   Погибший дух безбожника терзают

   И в тьму кромешную тащат со смехом.

Несколько голосов

   Он мастерски об аде говорит!

   Ступай, старик! ступай своей дорогой!

Священник

   Я заклинаю вас святою кровью

   Спасителя, распятого за нас:

   Прервите пир чудовищный, когда

   Желаете вы встретить в небесах

   Утраченных возлюбленные души.

   Ступайте по своим домам!

Председатель

                                           Дома́

   У нас печальны – юность любит радость.

Священник

   Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот,

   Кто три тому недели, на коленях,

   Труп матери, рыдая, обнимал

   И с воплем бился над ее могилой?

   Иль думаешь, она теперь не плачет,

   Не плачет горько в самых небесах,

   Взирая на пирующего сына,

   В пиру разврата, слыша голос твой,

   Поющий бешеные песни, между

   Мольбы святой и тяжких воздыханий?

   Ступай за мной!

Председатель

                           Зачем приходишь ты

   Меня тревожить? Не могу, не должен

   Я за тобой идти: я здесь удержан

   Отчаяньем, воспоминаньем страшным,

   Сознаньем беззаконья моего,

   И ужасом той мертвой пустоты,

   Которую в моем дому встречаю, –

   И новостью сих бешеных веселий,

   И благодатным ядом этой чаши,

   И ласками (прости меня, господь)

   Погибшего, но милого созданья...

   Тень матери не вызовет меня

   Отселе – поздно – слышу голос твой,

   Меня зовущий, – признаю усилья

   Меня спасти... старик, иди же с миром;

   Но проклят будь, кто за тобой пойдет!

Многие

   Bravo, bravo! достойный председатель!

   Вот проповедь тебе! пошел! пошел!

Священник

   Матильды чистый дух тебя зовет!

Председатель

   (встает)

   Клянись же мне, с поднятой к небесам

   Увядшей, бледною рукой – оставить

   В гробу навек умолкнувшее имя!

   О, если б от очей ее бессмертных

   Скрыть это зрелище! Меня когда-то

   Она считала чистым, гордым, вольным –

   И знала рай в объятиях моих...

   Где я? Святое чадо света! вижу

   Тебя я там, куда мой падший дух

   Не досягнет уже...

Женский голос

                                Он сумасшедший, –

   Он бредит о жене похороненной!

Священник

   Пойдем, пойдем...

Председатель

                                Отец мой, ради бога,

   Оставь меня!

Священник

                       Спаси тебя господь!

   Прости, мой сын.

   (Уходит. Пир продолжается. Председатель остается погруженный в глубокую задумчивость.)

   1830

notes

note

   Чумной город (англ.)